А. Камю о смысле жизни

Автор работы: Пользователь скрыл имя, 11 Декабря 2013 в 17:05, контрольная работа

Краткое описание

Вопрос о смысле жизни я считаю самым неотложным из всех вопросов. Как на него ответить? По-видимому, имеются всего два метода осмысления всех существенных проблем - а таковыми я считаю лишь те, которые грозят смертью или удесятеряют страстное желание жить,- это методы Ла Палисса и Дон Кихота. Только в том случае, когда очевидность и восторг уравновешивают друг друга, мы получаем доступ и к эмоциям, и к ясности. При рассмотрении столь скромного и, в то же время, столь заряженного патетикой предмета классическая диалектическая ученость должна уступить место более непритязательной установке ума, опирающейся как на здравый смысл, так и на симпатию.

Содержание

Абсурдное рассуждение 3
Абсурдный человек 8
Абсурдное творчество 11
Миф и Сизифе 14
Изложение собственной позиции 15
Список литературы 17

Прикрепленные файлы: 1 файл

филосовия.docx

— 39.35 Кб (Скачать документ)


Содержание

 

Абсурдное рассуждение 3

Абсурдный человек 8

Абсурдное творчество 11

Миф и Сизифе 14

Изложение собственной позиции 15

Список литературы 17

 

А. Камю о смысле жизни

Абсурдное рассуждение

 

Вопрос о смысле жизни  я считаю самым неотложным из всех вопросов. Как на него ответить? По-видимому, имеются всего два метода осмысления всех существенных проблем - а таковыми я считаю лишь те, которые грозят смертью или удесятеряют страстное  желание жить,- это методы Ла Палисса  и Дон Кихота. Только в том случае, когда очевидность и восторг  уравновешивают друг друга, мы получаем доступ и к эмоциям, и к ясности. При рассмотрении столь скромного  и, в то же время, столь заряженного патетикой предмета классическая диалектическая ученость должна уступить место более непритязательной установке ума, опирающейся как на здравый смысл, так и на симпатию.

Червь сидит в сердце человека, там его и нужно искать. Необходимо понять ту смертельную игру, которая  ведет от ясности в отношении  собственного существования к бегству  с этого света.

Исподволь утверждалось, будто  взгляд на жизнь как на бессмыслицу  равен утверждению, что она не стоит того, чтобы ее прожить. На деле между этими суждениями нет  никакой необходимой связи. Просто должно не поддаваться замешательству, разладу и непоследовательности, а прямо идти к подлинным проблемам. Разве абсурдность жизни требует  того, чтобы от нее бежали - к надежде  или к самоубийству? Вот что  нам необходимо выяснить, проследить, понять, отбросив все остальное. Ведет  ли абсурд к смерти? Эта проблема первая среди всех других, будь то методы мышления или бесстрастные игрища духа. Упорство и проницательность – таковы привилегированные зрители этой абсурдной и бесчеловечной драмы, где репликами обмениваются надежда  и смерть.

я задаю метод. Но это - метод  анализа, а не познания. Определяемый здесь метод передает чувство  невозможности какого-бы то ни было истинного познания. Он дает возможность перечислить видимости, прочувствовать душевный климат.

Скука является результатом  машинальной жизни, но она же приводит в движение сознание. Скука пробуждает его и провоцирует дальнейшее: либо бессознательное возвращение  в привычную колею, либо окончательное  пробуждение. А за пробуждением рано или поздно идут следствия: либо самоубийство, либо восстановление хода жизни.

Чтобы понять мир, человек  должен свести его к человеческому, наложить на него свою печать. Вселенная  кошки отличается от вселенной муравья. Трюизм "всякая мысль антропоморфна" не имеет иного смысла. В стремлении понять реальность разум удовлетворен лишь в том случае, когда ему  удается свести ее к мышлению. Если бы человек мог признать, что и  вселенная способна любить его и  страдать, он бы смирился.

я возвращаюсь к самому началу, понимая, что с помощью  науки можно улавливать и перечислять  феномены, нисколько не приближаясь  тем самым к пониманию мира. Мое знание мира не умножится, даже если мне удастся прощупать все  его потаенные извилины.

Все это не имеет ничего общего с умом, отрицает его глубочайшую  суть, состоящую в том, что он порабощен  миром. Судьба человека отныне обретает смысл в этой непостижимой и ограниченной вселенной. Над ним возвышается, его окружает иррациональное - и так до конца его дней. Но когда к нему возвращается ясность видения, чувство абсурда высвечивается и уточняется. Абсурдно столкновение между иррациональностью и исступленным желанием ясности, зов которого отдается в самых глубинах человеческой души. Абсурд равно зависит и от человека, и от мира. Пока он - единственная связь между ними.

Хайдеггер хладнокровно рассматривает  удел человеческий и объявляет, что  существование ничтожно. Единственной реальностью на всех ступенях сущего становится "забота". Для потерявшегося  в мире и его развлечениях человека забота выступает как краткий  миг страха. Но стоит этому страху дойти до самосознания, как он становится тревогой, той постоянной атмосферой ясно мыслящего человека, "в которой обнаруживает себя экзистенция".

Ясперс отрекается от любой  онтологии: ему хочется, чтобы мы перестали быть "наивными". Он знает, что выход за пределы смертной игры явлений нам недоступен. Ему  известно, что в конце концов разум  терпит поражение, и он подолгу останавливается  на перипетиях истории духа, чтобы  безжалостно разоблачить банкротство  любой системы, любой всеспасительной  иллюзии, любой проповеди. В этом опустошенном мире, где доказана невозможность  познания, где единственной реальностью  кажется ничто, а единственно  возможной установкой - безысходное  отчаяние.

Шестов на всем протяжении своего изумительно монотонного  труда, неотрывно обращенного к  одним и тем же истинам, без  конца доказывает, что даже самая  замкнутая система, самый универсальный  рационализм всегда спотыкаются  об иррациональность человеческого  мышления. Он отказывает разуму в основаниях, он не сдвинется с места, пока не окажется посреди блеклой пустыни с окаменевшими достоверностями.

Кьеркегор утверждается в  том, что ни одна истина не абсолютна  и не может сделать существование  удовлетворительным. Дон Жуан от познания, он умножал псевдонимы и противоречия, писал одновременно "Назидательные  речи" и "Дневник соблазнителя", учебник циничного спиритуализма. Он отвергает утешения, мораль, любые  принципы успокоения. Он выставляет на всеобщее обозрение терзания и неусыпную  боль своего сердца в безнадежной  радости распятого, довольного своим  крестом, созидающего себя в ясности  ума, отрицании, комедианстве, своего рода демонизме. Этот лик, нежный и насмешливый  одновременно, эти пируэты, за которыми следует крик из глубины души,- таков  сам дух абсурда в борьбе с  превозмогающей его реальностью. Авантюра духа, ведущая Кьеркегора к милым  его сердцу скандалам, также начинается в хаосе лишенного декораций опыта, передаваемого им во всей его первозданной бессвязности.

Гуссерль и феноменологи восстановили мир в его многообразии и отвергли трансцендентное могущество разума. Вселенная духа тем самым  неслыханно обогатилась. Лепесток розы, межевой столб или человеческая рука приобрели такую же значимость, как любовь, желание или законы тяготения. Теперь мыслить не значит унифицировать, сводить явления  к какому-то великому принципу. Мыслить - значит научиться заново видеть, стать  внимательным; это значит управлять  собственным сознанием, придавать, на манер Пруста, привилегированное  положение каждой идее и каждому  образу.

Как не почувствовать глубокое родство всех этих умов? Как не увидеть, что их притягивает одно и то же не всем доступное и горькое место, где больше нет надежды? Я хочу, чтобы мне либо объяснили все, либо ничего не объясняли. Разум бессилен перед криком сердца. Поиски пробужденного  этим требованием ума ни к чему, кроме противоречий и неразумия, не приводят. То, что я не в силах  понять, неразумно. Мир населен такими иррациональностями. Я не понимаю  уникального смысла мира, а потому он для меня безмерно иррационален. Если бы можно было хоть единожды сказать: "это ясно", то все было бы спасено. Но эти мыслители с завидным упорством  провозглашают, что нет ничего ясного, повсюду хаос, что человек способен видеть и познавать лишь окружающие его стены.

Абсурд рождается в  этом столкновении между призванием человека и неразумным молчанием  мира. Это мы должны все время  удерживать в памяти, не упускать из виду, поскольку с этим связаны  важные для жизни выводы. Иррациональность, человеческая ностальгия и порожденный  их встречей абсурд - вот три персонажа  драмы, которую необходимо проследить от начала до конца со всей логикой, на какую способна экзистенция.

У вышеупомянутых мыслителей ощутим общий духовный климат. Вряд ли будет преувеличением сказать, что  это - убийственная атмосфера. Жить под этим удушающим небом - значит либо уйти, либо остаться. Необходимо знать, как уходят и почему остаются.

абсурд не в человеке (если подобная метафора вообще имеет смысл) и не в мире, но в их совместном присутствии. Пока это единственная связь между ними. Если держаться  очевидного, то я знаю, чего хочет  человек, знаю, что ему предлагает мир, а теперь еще могу сказать, что  их объединяет

Проводя до конца абсурдную  логику, я должен признать, что эта  борьба предполагает полное отсутствие надежды (что не имеет ничего общего с отчаянием), неизменный отказ (его  не нужно путать с отречением) и  осознанную неудовлетворенность (которую  не стоит уподоблять юношескому беспокойству). Все, что уничтожает, скрывает эти  требования или идет вразрез с  ними (прежде всего это уничтожающее раскол согласие), разрушает абсурд и обесценивает предлагаемую установку  сознания. Абсурд имеет смысл, когда  с ним не соглашаются.

Я ожидал вовсе не этого. Речь шла о том, чтобы жить и мыслить, несмотря на все терзания, чтобы  решить вопрос: принять их или отказаться. Тут не замаскируешь очевидность, не упразднишь абсурд, отрицая один из составляющих его терминов. Необходимо знать, можно ли жить абсурдом, или  эта логика требует смерти. Меня интересует не философское самоубийство, а самоубийство как таковое. Я  намерен очистить этот акт от его  эмоционального содержания, оценить  его искренность и логику. Любая  другая позиция предстает для  абсурдного ума как фокусничество, отступление ума перед тем, что  он сам выявил.

В мире, который окружает, задевает, подталкивает меня, я могу отрицать все, кроме этого хаоса, этого царственного случая, этого  божественного равновесия, рождающегося из анархии. Не знаю, есть ли у этого  мира превосходящий его смысл. Знаю только, что он мне неизвестен, что  в данный момент он для меня непостижим. Что может значить для меня значение, лежащее за пределами моего  удела? Я способен к пониманию  только в человеческих терминах. Мне  понятно то, к чему я притрагиваюсь, что оказывает мне сопротивление. Понимаю я также две достоверности - мое желание абсолюта и единства, с одной стороны, и несводимость этого мира к рациональному и разумному принципу - с другой. И я знаю, что не могу примирить эти две противоположные достоверности. Какую еще истину я мог бы признать, не впадая в обман, не примешивая надежду, каковой у меня нет и которая бессмысленна в границах моего удела?

Будь я деревом или  животным, жизнь обрела бы для меня смысл. Вернее, проблема смысла исчезла  бы вовсе, так как я сделался бы частью этого мира. Я был бы этим миром, которому ныне противостою всем моим сознанием, моим требованием вольности.

Ранее речь шла о знании; должна ли жизнь иметь смысл, чтобы  ее стоило прожить. Сейчас же, напротив, кажется, что, чем меньше в ней  смысла, тем больше оснований, чтобы  ее прожить. Пережить испытание судьбой  значит полностью принять жизнь. Следовательно, зная об абсурдности  судьбы, можно жить ею только в том  случае, если абсурд все время перед  глазами, очевиден для сознания.

Но что значит жить в  такой вселенной? Ничего, кроме безразличия  к будущему и желания исчерпать  все, что дано. Вера в смысл жизни  всегда предполагает шкалу ценностей, выбор, предпочтение. Вера в абсурд, по определению, учит нас прямо противоположному.

Итак, я вывожу из абсурда  три следствия, каковыми являются мой  бунт, моя свобода и моя страсть. Одной лишь игрой сознания я превращаю  в правило жизни то, что было приглашением к смерти, и отвергаю самоубийство.

Абсурдный человек

Повседневный человек  не любит задерживаться, он в вечной гонке. Но в то же время он ничем, кроме себя самого, не интересуется, в особенности, когда речь идет о том, кем бы он мог стать. Отсюда его склонность к театру, к зрелищам, предлагающим на выбор столько судеб. Он может ознакомиться с ними без сострадания и горечи. В этом легко узнать бессознательного человека, торопливо стремящегося к неведомо каким надеждам. Абсурдный человек появляется, когда с надеждами покончено, когда ум уже не восхищается игрой, а вступает в нее.

Вечность - это не игра. Ум, настолько безумный, чтобы предпочесть  вечности комедию, теряет право на спасение. Между "повсюду" и "всегда" нет  компромисса. Поэтому столь низкое ремесло может привести к безмерным  духовным конфликтам. "Важна не вечная жизнь, - говорит Ницше, но вечная жизненность". Вся драма, действительно, в выборе между ними.

Актер знал об уготованных  ему карах. Но какой смысл имели  столь смутные угрозы в сравнении  с последней карой, уготованной  для него самой жизнью? Он заранее  предчувствовал ее и полностью принимал. Как и для абсурдного человека, преждевременная смерть непоправима  для актера. Ничем не возместишь те лица и века, которые он не успел  воплотить на сцене. Но, как бы то ни было, от смерти не уйти. Конечно, актер  повсюду, пока жив, но он находится и  в своем времени, которое оставляет  на нем отпечаток.

К концу жизни человек  понимает, что провел столько лет  лишь для того, чтобы удостовериться в одной-единственной истине. Если она  очевидна, для жизни достаточно ее одной. Что касается меня, то мне  есть, что сказать об индивиде со всей определенностью. О нем должно говорить без прикрас, а если необходимо, то и с известным презрением.

Человека делает человеком  в большей мере то, о чем он умалчивает, нежели то, что он говорит. Мне придется умалчивать о многом. Но я непоколебимо убежден в том, что все судившие об индивиде имели  намного меньше опыта, чем есть у  нас для обоснования приговора.

Рано или поздно наступает  время, когда нужно выбирать между  созерцанием и действием. Это  и называется: стать человеком. Мучения  при этом ужасны, но для гордого  сердцем нет середины. Либо бог, либо время, или крест, или меч. Либо мир наделен величайшим смыслом, бесконечно превосходящим все треволнения, либо в нем нет ничего, кроме треволнений. Нужно жить своим временем и умирать вместе с ним или же уклоняться от него во имя высшей жизни.

Индивид ничего не может, и  тем не менее он способен на все. В свете этой удивительной свободы  вам станет понятно, почему я одновременно возвеличиваю и уничтожаю индивида. Мир сминает его, я даю ему  свободу. Я предоставляю ему все  права.

моя человеческая противоречивость сохраняется и в противоречиях  самой сущности вещей. Я помещаю  ясность моего ума посреди  того, что ее отрицает. Я возвышаю человека над тем, что его подавляет; моя свобода, мой бунт, моя страсть  сливаются воедино в этом напряжении, в этой ясности видения, в этой непомерности повторения.

человек есть цель в себе. И он является своей единственной целью. Если он и желает быть кем-то, то в этой жизни. Но тогда мне известно и все остальное. Завоеватели  говорят иногда о победах и  преодолениях. Но они всегда имеют  в виду "преодоление себя".

Информация о работе А. Камю о смысле жизни